Девушка с повязкой на глазу: Девушка с повязкой на глазах – Саша Дэа — Девушка с повязкой на глазах читать онлайн

Саша Дэа - Девушка с повязкой на глазах читать онлайн

ГЛАВА ПЕРВАЯ БЕЗВОЗВРАТНОСТЬ

— Знаете…— она подошла ко мне совсем неожиданно.

— Да?

— Если смотреть на небо через прибор ноч­ного видения, который используют в боевых действиях, то небо становится невероятно красивым. Вы в состоянии увидеть миллионы звёзд.

— Правда?

— Да. Прибор ночного видения реагирует на любое минимальное освещение и увеличи­вает его в несколько раз. Таким образом, пустое небо мгновенно может превратиться в усыпанное звёздами.

— Вы, наверное, думаете, к чему это я? Просто небо сегодня какое-то скучное.

— Не обратила внимания.

— Ладно, это не имеет значения. У Вас есть время?

— Как много Вам нужно моего времени?

— Много.

Я посмотрела на часы. Я никуда не торопи­лась.

— Я слушаю. Присаживайтесь,— я указала ей на стул.

— Я хочу попросить Вас о двух вещах. Завяжите мне глаза.

Она достала из сумки чёрную повязку. По­ложила её на стол и пододвинула ко мне. Посмотрела на меня. Я взяла повязку.

— Но это будет выглядеть странно со стороны.

— Я знаю.

Я поднялась, подошла к ней и завязала по­вязку. Больше я не могла видеть её глаз.

— Зачем Вам это?— спросила я.

— Я хочу, чтобы Вы были ей.

— Что?

— Я хочу, что бы Вы были ей.

Я молчала.

Она молчала.

Она закурила.

Я молчала.

Я подумала, что не каждый день выпадает воз­можность стать кем— то другим.

— Хорошо,— согласилась я.

— Не удивляйтесь ничему,— добавила она.

Я кивнула.

— Я стою в белом платье.

1. Я стою в белом платье. Точнее нет, не в бе­лом. Белое меня бледнит. Моё платье пер­сиковое. Оно выглядит вкусно. Оно идеально подходит мне, или я подхожу ему? Вопрос, на который мне не хочется искать ответ.

Как долго, как тщательно я готовилась к этому дню. К этому торжественному, не­забываемому дню, в котором я надену платье спокойно-оранжевого цвета, застегнув на спине длинный ряд сложных застёжек, и предстану неповторимо красивой перед все­ми и перед тобой. Этот день что-то новое для меня. Открытие. А для тебя?

Я решила, что мы поговорим об этом зав­тра.

Моё бельё тоже персиковое. Оно тебе ещё не знакомо. Представляю нашу первую брачную ночь, где ты меня расстегиваешь, развязываешь, как долгожданный новогодний подарок, и получаешь меня — верную и слад­кую — но это позже. А сейчас я с лёгким ма­кияжем, несложной прической — кудри, по– прежнему, свободно лежат на плечах, в длинном роскошном платье и с букетом в руках иду к тебе навстречу. Ты в чёрном костюме, который я подарила тебе на празд­ник или не на праздник, не помню. Я смотрю на тебя и испытываю момент счастья. Твое лицо выражает, как всегда, спокойствие, но я вижу, как светятся твои глаза, что ты тоже чувствуешь этот момент. Мы становимся бли­же, ощущая одно и то же. Что ещё нужно от жизни? Что может быть дороже этого дня и тебя?!

Вокруг наши друзья. Оказывается, нас зна­ет так много людей. Все они пришли поздра­вить, порадоваться за нас. Разделить с нами наше счастье. Не правда ли, это приятно, но, вместе с тем, так удивительно.

Не смотря на отсутствие ЗАГСа и его ра­ботников, всё происходит не менее праздни­чно. У нас свои законы. Один из друзей встаёт на стул и объявляет нас семьёй, мы рас­писываемся в какой-то смешной бумажке, которую я, без сомнения, вставлю в рамку и повешу в нашей спальне.

Наша спальня — это святое. Место, где мы дарим друг другу себя. В комнате светлые тона. Цвет мягкий, добрый. Цвет родной. Кро­вать большая. И. совсем не скрипит— она новая. Все стены в картинах, фоторамках. И вот прибавится ещё одна.

Позже эта бумажка (документ!) идёт по кругу — каждый из присутствующих на обрат­ной стороне ставить подпись, каждый хочет быть очевидцем — так у нас с тобой не два, а двадцать два свидетеля. Каждый произносит тёплые слова, улыбается. Но в этом веселье и в этой беспечности мы надеваем настоящие кольца и по-настоящему любим друг друга.

Кто-то из гостей подносит к нам коробку (я совсем забыла о подарках!), открывает её, и оттуда потоком вылетают бабочки. Они са­дятся тебе на волосы, а одна мне на нос. Ты смахиваешь её рукой и целуешь меня. Ба­бочки вылетают и заполняют комнату. Разные: жёлтые, красные, зелёные, коричневые. Отку­да их так много в этой коробке? Я никогда не видела столько бабочек. Все бабочки мира сейчас кружатся вокруг, приветствуя нас сво­ими крыльями. Гости отвлекаются от музыки, от своих взглядов, от еды, от нас и устремляют своё внимание к этим созданиям. Теперь, когда внимание гостей на бабочках, мы с тобой вдвоём. Уже с кольцами на пальцах и навечно вместе. Моё счастье. Моя свадьба.

Моя несостоявшаяся свадьба.

Моё рухнувшее счастье.

Она замолчала. На мгновение мне пока­залось, что она сейчас встанет и уйдёт. А мне стало уже интересно.

2. Я стою в чёрном платье. Чёрное меня стройнит. Скоро день твоего рождения— на улице лето, поэтому, кроме строгого чёрного платья чуть ниже колен, туфель, которые все в грязи, тёмного шарфа на голове и носового платка в руке на мне ничего нет. Никогда не думала, что к твоим похоронам буду гото­виться столь кропотливо, выбирая в магазине подходящий «наряд». Жаль, что ты меня не видишь. Несмотря на весь траур— я красива.

Наших друзей нет. Как моментально все разбегаются. По делам и не делам. Может быть, конечно, они все в отпусках, и тогда им можно простить отсутствие. Пришли только несколько человек. Якобы поддержать меня. Кого ты хочешь видеть на своих похоронах?

Меня хочешь?

Много твоих родственников, некоторых я даже не знаю, но мне не обязательно их знать. Отец твой, как всегда, скован и не даёт воли эмоциям. На его щеках ни слезинки, впрочем, как и на моих. В этом мы с ним похожи— в тайной истерике. А мать твоя не отходит от тебя. Она вся в слезах. Никогда не думала, что её любовь к тебе так сильна. Одна из ваших родственниц помогает ей стоять.

Я поодаль ото всех. Мне кажется, что все эти люди не нужны. Должны быть только я и ты. Они занимают слишком много пространства рядом с тобой. Люди подходят к гробу, и каж­дый целует твоё лицо, так же, как каждый из наших друзей расписывался в бумажке, толь­ко сейчас каждый оставляет на тебе отпеча­ток своих губ. Я подхожу последняя — завер­шающая печать — наклоняюсь к тебе совсем белой и прикасаюсь губами к твоим холод­ным губам. Они неживые. Несмотря на солнце, я покрываюсь мурашками и мгно­венно замерзаю. Я вожу языком по твоим губам. Хочу целовать тебя глубоко и долго, но не могу проникнуть внутрь — зубы сжаты очень сильно — мой язык не в силах с ними спра­вится. Я дышу так тяжело, что мне кажется, я не устою на ногах. Новые туфли жмут. В них набралось много кладбищенского песка. Пе­сок между пальцев, под пяткой — везде. Он жутко натирает. Из-за уважения к мёртвым или просто из-за лени и бессилия я не могу снять туфли.


ТОП-10 Аниме девушки с повязкой на глазу

Некоторые девушки из аниме пытаются скрыть один глаз используя повязку. Но почему так происходит? Возможно, причина кроется в аномалии радужных оболочек, которые были видоизменены при невыясненных обстоятельствах.

1. Хроме Докуро

Хроме Докуро из «Учитель-мафиози Реборн» может создавать реалистичные иллюзии, неподготовленному человеку будет крайне сложно отличить реальный мир от обмана. Позже, Хроме научится воплощать в материю свои мысли.

2. Чихиро Синдо

Чихиро Синдо из «Эф — история воспоминаний» то самое аниме про девочку с повязкой на глазу, где главная героиня попала в жуткую автокатастрофу, после которой память Чихиро была частично стерта. Теперь она с трудом пытается вспомнить свои детские годы жизни.

3. Куроюри

Куроюри из «Седьмой Дух» любимое занятие доставляющие ей особое удовольствие заключается в уничтожении людей. Куроюри, совершенно не умеет готовить, все что она сварганит, получится либо некрасивым на внешний вид или вовсе опасным для желудка.

4. Минэнэ Урю

Минэнэ Урю из «Дневник будущего» в аниме девочка с повязкой на глазу прошла нелегкий жизненный путь. Ей приходилось питаться отбросами, чтобы не умереть с голоду. Все из-за того, что родители Минэнэ Урю были убиты религиозными фанатиками, после чего она стала осторожно присматриваться к людям.

5. Абиру Кобуси

Абиру Кобуси из сериала «Прощай, унылый учитель» просто обожает хвосты настоящих зверушек. У нее дома все увешено ими. Сама работает в зоопарке и считает такую работу одной из самых лучших в мире.

6. Люсия Нахаши

Люсия Нахаши из «Венус против Вируса» аниме где у девушки повязка на глазу с самых ранних лет. Ведет постоянную борьбу против кровожадных вирусов. Обладает таинственной силой, которая пробуждается только экстренных ситуациях.

7. Мария Мьельнир

Мария Мьельнир из «Пожиратель Душ» если присмотреться, то можно увидеть на ее повязке значок молнии, который символизирует силу древнего оружия молота Тора. Как-то раз, Мария порывалась выйти замуж за унитаз, когда была сильно разочарована в мужчинах.

8. Мэй Мисаки

Аниме «Иная» повествует про девушку Мэй Мисак с повязкой на глазу, которая способна видеть ауру мертвых. Или тех, кто уже совсем на волоске от смерти. Сама Мэй состоит в творческом объединении, где занимается искусством.

9. Шизуру Накацу

Накацу из сериала «Перезапись» умеет отлично читать по губам. Способна исцелять любого, даже себя, от самых страшных недугов. Никакой из демонов ей нестрашен, потому что Шизуру Накацу с легкостью обездвижит каждого из них.

10. Барасуйсе

Аниме девушки с повязкой на глазу как Барасуйсе из «Девы Розена» могут быть очень привлекательными. Она любит розы и все что с ними связано. В бою использует мощные кристаллы с разрушительной энергией.

Читать онлайн "Девушка с повязкой на глазах" автора Дэа Саша - RuLit

ГЛАВА ПЕРВАЯ БЕЗВОЗВРАТНОСТЬ

— Знаете…— она подошла ко мне совсем неожиданно.

— Да?

— Если смотреть на небо через прибор ноч­ного видения, который используют в боевых действиях, то небо становится невероятно красивым. Вы в состоянии увидеть миллионы звёзд.

— Правда?

— Да. Прибор ночного видения реагирует на любое минимальное освещение и увеличи­вает его в несколько раз. Таким образом, пустое небо мгновенно может превратиться в усыпанное звёздами.

— Вы, наверное, думаете, к чему это я? Просто небо сегодня какое-то скучное.

— Не обратила внимания.

— Ладно, это не имеет значения. У Вас есть время?

— Как много Вам нужно моего времени?

— Много.

Я посмотрела на часы. Я никуда не торопи­лась.

— Я слушаю. Присаживайтесь,— я указала ей на стул.

— Я хочу попросить Вас о двух вещах. Завяжите мне глаза.

Она достала из сумки чёрную повязку. По­ложила её на стол и пододвинула ко мне. Посмотрела на меня. Я взяла повязку.

— Но это будет выглядеть странно со стороны.

— Я знаю.

Я поднялась, подошла к ней и завязала по­вязку. Больше я не могла видеть её глаз.

— Зачем Вам это?— спросила я.

— Я хочу, чтобы Вы были ей.

— Что?

— Я хочу, что бы Вы были ей.

Я молчала.

Она молчала.

Она закурила.

Я молчала.

Я подумала, что не каждый день выпадает воз­можность стать кем— то другим.

— Хорошо,— согласилась я.

— Не удивляйтесь ничему,— добавила она.

Я кивнула.

— Я стою в белом платье.

1. Я стою в белом платье. Точнее нет, не в бе­лом. Белое меня бледнит. Моё платье пер­сиковое. Оно выглядит вкусно. Оно идеально подходит мне, или я подхожу ему? Вопрос, на который мне не хочется искать ответ.

Как долго, как тщательно я готовилась к этому дню. К этому торжественному, не­забываемому дню, в котором я надену платье спокойно-оранжевого цвета, застегнув на спине длинный ряд сложных застёжек, и предстану неповторимо красивой перед все­ми и перед тобой. Этот день что-то новое для меня. Открытие. А для тебя?

Я решила, что мы поговорим об этом зав­тра.

Моё бельё тоже персиковое. Оно тебе ещё не знакомо. Представляю нашу первую брачную ночь, где ты меня расстегиваешь, развязываешь, как долгожданный новогодний подарок, и получаешь меня — верную и слад­кую — но это позже. А сейчас я с лёгким ма­кияжем, несложной прической — кудри, по– прежнему, свободно лежат на плечах, в длинном роскошном платье и с букетом в руках иду к тебе навстречу. Ты в чёрном костюме, который я подарила тебе на празд­ник или не на праздник, не помню. Я смотрю на тебя и испытываю момент счастья. Твое лицо выражает, как всегда, спокойствие, но я вижу, как светятся твои глаза, что ты тоже чувствуешь этот момент. Мы становимся бли­же, ощущая одно и то же. Что ещё нужно от жизни? Что может быть дороже этого дня и тебя?!

Вокруг наши друзья. Оказывается, нас зна­ет так много людей. Все они пришли поздра­вить, порадоваться за нас. Разделить с нами наше счастье. Не правда ли, это приятно, но, вместе с тем, так удивительно.

Не смотря на отсутствие ЗАГСа и его ра­ботников, всё происходит не менее праздни­чно. У нас свои законы. Один из друзей встаёт на стул и объявляет нас семьёй, мы рас­писываемся в какой-то смешной бумажке, которую я, без сомнения, вставлю в рамку и повешу в нашей спальне.

Наша спальня — это святое. Место, где мы дарим друг другу себя. В комнате светлые тона. Цвет мягкий, добрый. Цвет родной. Кро­вать большая. И. совсем не скрипит— она новая. Все стены в картинах, фоторамках. И вот прибавится ещё одна.

Позже эта бумажка (документ!) идёт по кругу — каждый из присутствующих на обрат­ной стороне ставить подпись, каждый хочет быть очевидцем — так у нас с тобой не два, а двадцать два свидетеля. Каждый произносит тёплые слова, улыбается. Но в этом веселье и в этой беспечности мы надеваем настоящие кольца и по-настоящему любим друг друга.

Кто-то из гостей подносит к нам коробку (я совсем забыла о подарках!), открывает её, и оттуда потоком вылетают бабочки. Они са­дятся тебе на волосы, а одна мне на нос. Ты смахиваешь её рукой и целуешь меня. Ба­бочки вылетают и заполняют комнату. Разные: жёлтые, красные, зелёные, коричневые. Отку­да их так много в этой коробке? Я никогда не видела столько бабочек. Все бабочки мира сейчас кружатся вокруг, приветствуя нас сво­ими крыльями. Гости отвлекаются от музыки, от своих взглядов, от еды, от нас и устремляют своё внимание к этим созданиям. Теперь, когда внимание гостей на бабочках, мы с тобой вдвоём. Уже с кольцами на пальцах и навечно вместе. Моё счастье. Моя свадьба.

Моя несостоявшаяся свадьба.

Моё рухнувшее счастье.

Она замолчала. На мгновение мне пока­залось, что она сейчас встанет и уйдёт. А мне стало уже интересно.

2. Я стою в чёрном платье. Чёрное меня стройнит. Скоро день твоего рождения— на улице лето, поэтому, кроме строгого чёрного платья чуть ниже колен, туфель, которые все в грязи, тёмного шарфа на голове и носового платка в руке на мне ничего нет. Никогда не думала, что к твоим похоронам буду гото­виться столь кропотливо, выбирая в магазине подходящий «наряд». Жаль, что ты меня не видишь. Несмотря на весь траур— я красива.

Наших друзей нет. Как моментально все разбегаются. По делам и не делам. Может быть, конечно, они все в отпусках, и тогда им можно простить отсутствие. Пришли только несколько человек. Якобы поддержать меня. Кого ты хочешь видеть на своих похоронах?

Меня хочешь?

Много твоих родственников, некоторых я даже не знаю, но мне не обязательно их знать. Отец твой, как всегда, скован и не даёт воли эмоциям. На его щеках ни слезинки, впрочем, как и на моих. В этом мы с ним похожи— в тайной истерике. А мать твоя не отходит от тебя. Она вся в слезах. Никогда не думала, что её любовь к тебе так сильна. Одна из ваших родственниц помогает ей стоять.

Я поодаль ото всех. Мне кажется, что все эти люди не нужны. Должны быть только я и ты. Они занимают слишком много пространства рядом с тобой. Люди подходят к гробу, и каж­дый целует твоё лицо, так же, как каждый из наших друзей расписывался в бумажке, толь­ко сейчас каждый оставляет на тебе отпеча­ток своих губ. Я подхожу последняя — завер­шающая печать — наклоняюсь к тебе совсем белой и прикасаюсь губами к твоим холод­ным губам. Они неживые. Несмотря на солнце, я покрываюсь мурашками и мгно­венно замерзаю. Я вожу языком по твоим губам. Хочу целовать тебя глубоко и долго, но не могу проникнуть внутрь — зубы сжаты очень сильно — мой язык не в силах с ними спра­вится. Я дышу так тяжело, что мне кажется, я не устою на ногах. Новые туфли жмут. В них набралось много кладбищенского песка. Пе­сок между пальцев, под пяткой — везде. Он жутко натирает. Из-за уважения к мёртвым или просто из-за лени и бессилия я не могу снять туфли.

Наверное, в тот момент я сошла с ума, так как, если бы была во здравии, я никогда бы не позволила предать твой гроб или тебя земле (не имеет значения, теперь вы — ты и гроб — это единое целое). Несколько мужчин опускают «вас». Я сдержанно стою и наблюдаю за происходящим, за тем, как мать надры­вается, отец молчит, люди выпивают.

Всё это напоминает сцену из какого-то пе­чального фильма, который мне не захотелось досматривать. Я нажала на кнопку пульта и сменила картинку на экране.

Но сейчас у меня под рукой только носовой платок, на котором нет кнопок.

Кружится голова. Уходите все отсюда! Дай­те мне свободу от вас! Дайте свободу моей боли!

Тебя закапывают. «Украшают» твою могилу мёртвыми цветами— конечный штрих.

На кладбище безмерно много комаров. Они садятся на меня и питаются моей кро­вью. Я не замечаю их. Я замечаю только то, что тебя уже нет на поверхности земли.

Твои похороны.

Твои состоявшиеся похороны.

Девушка снова делает паузу. Я понимаю, что она даёт мне время воспринять информа­цию.

Я слушаю, и я знаю, что я — жива.

Саша Дэа - Девушка с повязкой на глазах » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

САША ДЭАДЕВУШКА С ПОВЯЗКОЙ НА ГЛАЗАХВы, знающая боль, столь верная в любви останетесь во мне.Два человека встретились в кафе. Две женщины. Они не знают друг друга. Но одной нужно сказать, а у другой есть возмож­ность слушать.Иначе расставленные слова обретают другой смысл, иначе расставленные мысли производят другое впечатление.Блез ПаскальЯ, конечно, очень грешна, Но своей любовью я заслужу этот рай.Юлия БужиловПосвящаю Книгу Силе.Посвящаю Книгу Человеку, который живёт в моём сердце.«Я говорю с тобой, и не моя вина, если не слышно. Сумма дней, намозолив человеку глаза, так же влияет на связки. Мой голос глух, но, думаю, не назойлив».Иосиф БродскийДанная книга является художественным произведением. Но любое сходство с реальными событиями— чистая правда.

ГЛАВА ПЕРВАЯ БЕЗВОЗВРАТНОСТЬ

— Знаете…— она подошла ко мне совсем неожиданно.

— Да?

— Если смотреть на небо через прибор ноч­ного видения, который используют в боевых действиях, то небо становится невероятно красивым. Вы в состоянии увидеть миллионы звёзд.

— Правда?

— Да. Прибор ночного видения реагирует на любое минимальное освещение и увеличи­вает его в несколько раз. Таким образом, пустое небо мгновенно может превратиться в усыпанное звёздами.

— Вы, наверное, думаете, к чему это я? Просто небо сегодня какое-то скучное.

— Не обратила внимания.

— Ладно, это не имеет значения. У Вас есть время?

— Как много Вам нужно моего времени?

— Много.

Я посмотрела на часы. Я никуда не торопи­лась.

— Я слушаю. Присаживайтесь,— я указала ей на стул.

— Я хочу попросить Вас о двух вещах. Завяжите мне глаза.

Она достала из сумки чёрную повязку. По­ложила её на стол и пододвинула ко мне. Посмотрела на меня. Я взяла повязку.

— Но это будет выглядеть странно со стороны.

— Я знаю.

Я поднялась, подошла к ней и завязала по­вязку. Больше я не могла видеть её глаз.

— Зачем Вам это?— спросила я.

— Я хочу, чтобы Вы были ей.

— Что?

— Я хочу, что бы Вы были ей.

Я молчала.

Она молчала.

Она закурила.

Я молчала.

Я подумала, что не каждый день выпадает воз­можность стать кем— то другим.

— Хорошо,— согласилась я.

— Не удивляйтесь ничему,— добавила она.

Я кивнула.

— Я стою в белом платье.

1. Я стою в белом платье. Точнее нет, не в бе­лом. Белое меня бледнит. Моё платье пер­сиковое. Оно выглядит вкусно. Оно идеально подходит мне, или я подхожу ему? Вопрос, на который мне не хочется искать ответ.

Как долго, как тщательно я готовилась к этому дню. К этому торжественному, не­забываемому дню, в котором я надену платье спокойно-оранжевого цвета, застегнув на спине длинный ряд сложных застёжек, и предстану неповторимо красивой перед все­ми и перед тобой. Этот день что-то новое для меня. Открытие. А для тебя?

Я решила, что мы поговорим об этом зав­тра.

Моё бельё тоже персиковое. Оно тебе ещё не знакомо. Представляю нашу первую брачную ночь, где ты меня расстегиваешь, развязываешь, как долгожданный новогодний подарок, и получаешь меня — верную и слад­кую — но это позже. А сейчас я с лёгким ма­кияжем, несложной прической — кудри, по– прежнему, свободно лежат на плечах, в длинном роскошном платье и с букетом в руках иду к тебе навстречу. Ты в чёрном костюме, который я подарила тебе на празд­ник или не на праздник, не помню. Я смотрю на тебя и испытываю момент счастья. Твое лицо выражает, как всегда, спокойствие, но я вижу, как светятся твои глаза, что ты тоже чувствуешь этот момент. Мы становимся бли­же, ощущая одно и то же. Что ещё нужно от жизни? Что может быть дороже этого дня и тебя?!

Вокруг наши друзья. Оказывается, нас зна­ет так много людей. Все они пришли поздра­вить, порадоваться за нас. Разделить с нами наше счастье. Не правда ли, это приятно, но, вместе с тем, так удивительно.

Не смотря на отсутствие ЗАГСа и его ра­ботников, всё происходит не менее праздни­чно. У нас свои законы. Один из друзей встаёт на стул и объявляет нас семьёй, мы рас­писываемся в какой-то смешной бумажке, которую я, без сомнения, вставлю в рамку и повешу в нашей спальне.

Наша спальня — это святое. Место, где мы дарим друг другу себя. В комнате светлые тона. Цвет мягкий, добрый. Цвет родной. Кро­вать большая. И. совсем не скрипит— она новая. Все стены в картинах, фоторамках. И вот прибавится ещё одна.

Позже эта бумажка (документ!) идёт по кругу — каждый из присутствующих на обрат­ной стороне ставить подпись, каждый хочет быть очевидцем — так у нас с тобой не два, а двадцать два свидетеля. Каждый произносит тёплые слова, улыбается. Но в этом веселье и в этой беспечности мы надеваем настоящие кольца и по-настоящему любим друг друга.

Кто-то из гостей подносит к нам коробку (я совсем забыла о подарках!), открывает её, и оттуда потоком вылетают бабочки. Они са­дятся тебе на волосы, а одна мне на нос. Ты смахиваешь её рукой и целуешь меня. Ба­бочки вылетают и заполняют комнату. Разные: жёлтые, красные, зелёные, коричневые. Отку­да их так много в этой коробке? Я никогда не видела столько бабочек. Все бабочки мира сейчас кружатся вокруг, приветствуя нас сво­ими крыльями. Гости отвлекаются от музыки, от своих взглядов, от еды, от нас и устремляют своё внимание к этим созданиям. Теперь, когда внимание гостей на бабочках, мы с тобой вдвоём. Уже с кольцами на пальцах и навечно вместе. Моё счастье. Моя свадьба.

Моя несостоявшаяся свадьба.

Моё рухнувшее счастье.

Она замолчала. На мгновение мне пока­залось, что она сейчас встанет и уйдёт. А мне стало уже интересно.

2. Я стою в чёрном платье. Чёрное меня стройнит. Скоро день твоего рождения— на улице лето, поэтому, кроме строгого чёрного платья чуть ниже колен, туфель, которые все в грязи, тёмного шарфа на голове и носового платка в руке на мне ничего нет. Никогда не думала, что к твоим похоронам буду гото­виться столь кропотливо, выбирая в магазине подходящий «наряд». Жаль, что ты меня не видишь. Несмотря на весь траур— я красива.

Наших друзей нет. Как моментально все разбегаются. По делам и не делам. Может быть, конечно, они все в отпусках, и тогда им можно простить отсутствие. Пришли только несколько человек. Якобы поддержать меня. Кого ты хочешь видеть на своих похоронах?

Меня хочешь?

Много твоих родственников, некоторых я даже не знаю, но мне не обязательно их знать. Отец твой, как всегда, скован и не даёт воли эмоциям. На его щеках ни слезинки, впрочем, как и на моих. В этом мы с ним похожи— в тайной истерике. А мать твоя не отходит от тебя. Она вся в слезах. Никогда не думала, что её любовь к тебе так сильна. Одна из ваших родственниц помогает ей стоять.

Я поодаль ото всех. Мне кажется, что все эти люди не нужны. Должны быть только я и ты. Они занимают слишком много пространства рядом с тобой. Люди подходят к гробу, и каж­дый целует твоё лицо, так же, как каждый из наших друзей расписывался в бумажке, толь­ко сейчас каждый оставляет на тебе отпеча­ток своих губ. Я подхожу последняя — завер­шающая печать — наклоняюсь к тебе совсем белой и прикасаюсь губами к твоим холод­ным губам. Они неживые. Несмотря на солнце, я покрываюсь мурашками и мгно­венно замерзаю. Я вожу языком по твоим губам. Хочу целовать тебя глубоко и долго, но не могу проникнуть внутрь — зубы сжаты очень сильно — мой язык не в силах с ними спра­вится. Я дышу так тяжело, что мне кажется, я не устою на ногах. Новые туфли жмут. В них набралось много кладбищенского песка. Пе­сок между пальцев, под пяткой — везде. Он жутко натирает. Из-за уважения к мёртвым или просто из-за лени и бессилия я не могу снять туфли.

Наверное, в тот момент я сошла с ума, так как, если бы была во здравии, я никогда бы не позволила предать твой гроб или тебя земле (не имеет значения, теперь вы — ты и гроб — это единое целое). Несколько мужчин опускают «вас». Я сдержанно стою и наблюдаю за происходящим, за тем, как мать надры­вается, отец молчит, люди выпивают.

Всё это напоминает сцену из какого-то пе­чального фильма, который мне не захотелось досматривать. Я нажала на кнопку пульта и сменила картинку на экране.

Но сейчас у меня под рукой только носовой платок, на котором нет кнопок.

Кружится голова. Уходите все отсюда! Дай­те мне свободу от вас! Дайте свободу моей боли!

Тебя закапывают. «Украшают» твою могилу мёртвыми цветами— конечный штрих.

На кладбище безмерно много комаров. Они садятся на меня и питаются моей кро­вью. Я не замечаю их. Я замечаю только то, что тебя уже нет на поверхности земли.

Твои похороны.

Твои состоявшиеся похороны.

Девушка снова делает паузу. Я понимаю, что она даёт мне время воспринять информа­цию.

Я слушаю, и я знаю, что я — жива.

3. Наконец все забираются в мини-автобус, что бы ехать «праздновать» (или «отмечать») твои похороны. Все едут провожать тебя в последний путь, набивая свои желудки едой. Только я никак не могу увидеть связи между нашей пищеварительной системой и твоей смертью. Где-то заказан стол с яствами, но вряд ли там есть тарелка для меня. И даже если бы она была, я предпочла бы разбить её, нежели положить в неё салат «оливье» и съесть за твою смерть.

Все уезжают, правда, твой отец предлагает мне свою помощь, но я отказываюсь и прошу его уйти.

Я остаюсь одна. Мне больше некуда торо­питься и больше не от кого скрывать свою трагедию. Я опускаюсь на колени, так как больше не в силах стоять, закрываю ладонями лицо— непроизвольный жест — и начинаю орать, а может быть выть. Не знаю. Я рас­качиваюсь в разные стороны, произнося твоё имя и ещё какие-то нечленораздельные сло­ва, пока у меня не пропадает голос. Изо рта начинает вылетать только тишина. Когда у ме­ня больше нет крика, я слышу своё сердце. Оно с бешеной силой отдаёт в висках, руках, ногах. Моя грудь сотрясается от его ударов. А твоё сердце я больше не слышу. Оно молчит. Оно за 3 метра от меня и оно уже начало свой путь разложения длиною в месяц. Через месяц его совсем не станет, впрочем, как и всех других твоих органов. Останутся только кости и кожа, и бактерии, медленно поеда­ющие тебя, а точнее то, что от тебя осталось.

Читать онлайн "Девушка с повязкой на глазах" автора Дэа Саша - RuLit

3. Наконец все забираются в мини-автобус, что бы ехать «праздновать» (или «отмечать») твои похороны. Все едут провожать тебя в последний путь, набивая свои желудки едой. Только я никак не могу увидеть связи между нашей пищеварительной системой и твоей смертью. Где-то заказан стол с яствами, но вряд ли там есть тарелка для меня. И даже если бы она была, я предпочла бы разбить её, нежели положить в неё салат «оливье» и съесть за твою смерть.

Все уезжают, правда, твой отец предлагает мне свою помощь, но я отказываюсь и прошу его уйти.

Я остаюсь одна. Мне больше некуда торо­питься и больше не от кого скрывать свою трагедию. Я опускаюсь на колени, так как больше не в силах стоять, закрываю ладонями лицо— непроизвольный жест — и начинаю орать, а может быть выть. Не знаю. Я рас­качиваюсь в разные стороны, произнося твоё имя и ещё какие-то нечленораздельные сло­ва, пока у меня не пропадает голос. Изо рта начинает вылетать только тишина. Когда у ме­ня больше нет крика, я слышу своё сердце. Оно с бешеной силой отдаёт в висках, руках, ногах. Моя грудь сотрясается от его ударов. А твоё сердце я больше не слышу. Оно молчит. Оно за 3 метра от меня и оно уже начало свой путь разложения длиною в месяц. Через месяц его совсем не станет, впрочем, как и всех других твоих органов. Останутся только кости и кожа, и бактерии, медленно поеда­ющие тебя, а точнее то, что от тебя осталось.

Забавно рассматривать твою смерть с медицинской точки зрения: кожа, кости, мате­рия, бактерии, разложение — так, наверное, патологоанатом видит твоё тело. Отстраненно, спокойно выполняя свою работу. О чём я думаю? Боже, тебя — нет! По идее, где-то должна странствовать твоя душа. Тут – неподалеку, но я её не ощущаю.

— Душа! Душа.— тихо произношу я.

По тому, что солнце уже зашло, я пони­маю, что наступила ночь. Комаров стало ме­ньше, так как поднялся небольшой ветерок. Мне становится холодно, и я укрываю плечи шарфом с головы. Неплохо было бы уснуть и замёрзнуть, чтобы меня через несколько дней нашёл сторож или «посетитель» кладбища, искусанную (или, точнее, съеденную) кома­рами, мошками и муравьями, но вряд ли это возможно в летнюю ночь.

Я не хочу уходить – мне не к кому идти. Я не хочу оставаться тут, так как совсем не чувствую твоего присутствия, только если не брать в расчёт твою фотографию, где ты, улыбаясь, смотришь на меня. Я люблю твою улыбку. Эта фотография была сделана мной. Я хорошо помню тот день. Или я не помню тот день, а помню только тебя? Мысли скачут, мысли путают всё. Я не могу раз­мышлять. Я теряюсь. Не верю в смерть твою.

Что я делаю на кладбище?

4. Ноги затекли. Надо встать. Утро наступает так же неожиданно, как настала ночь. Неужели я так долго просидела здесь? Тро­гаю своё лицо и понимаю, что оно уже сухое. Слёз больше нет, а глаза болят. Я закрываю их, чтобы они отдохнули, и понимаю, что меня клонит в сон. Спать не надо.

Я совсем одна. Одна наедине со своей трагедией. Мне кажется, а точнее, я чётко ощущаю, что не в силах выдержать этого давления. Давления жизни. Жизнь — она старше меня, она мудрее, она опытней, поэтому она сильнее меня. У нас неравная борьба.

Пойти, что ли, к сторожу, и поведать ему о своей потере? Только, скорее всего, он спо­койно мне скажет, что все мы умираем. Он и сам, наверное, работая на кладбище, при­готовился к смерти и давно уже знает место, где его похоронят. Кто-то с работы таскает пластилин или бутерброды, или пользуется принтером, или объедается мармеладом, или смотрит бесплатно кино, а ему как ра­ботнику отведена площадь — «работа на клад­бище с пожизненной (или, точнее, пос­мертной) пропиской». В этом тоже, наверное, есть своя прелесть.

— Это была боль. Боль. Настоящая.

Она закурила.

Становится тяжело. Тяжело воспринимать то, о чём говорит она. Всё серьёзней. Сложнее.

Я взяла со стола салфетки и начала писать.

— Что Вы делаете?

— Пишу.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

— А какие Вы любите цветы?

— Я люблю синие цветы. («это имеет какое-то

значение?»— думаю я)

— Я не люблю ромашки.

5.      Ромашка не предназначена для того, чтобы гадать «любит— не любит», когда некого лю­бить. Моя любовь ушла на 3 метра под землю, и это безмерно далеко. Дальше, чем можно себе представить. Дальше Марса, Сатурна и даже Плутона.

Ромашка предназначена для того, чтобы определить, в каком веке я живу. Если в XX, то у меня ещё есть возможность тебя спасти, а если в XXI, то всё упирается в твоё надгробье.

6.      Почему я не родилась чернокожим маль­чиком где-нибудь на востоке Африки в боль­шом (или маленьком) племени? Где мне пришлось бы бегать в пальмовых ветках, с ранних лет ходить на охоту за дикими шакалами, пасти африканских коров, кото­рые отличаются от наших не только внеш­ностью, но и длиной похожих на лиру рогов, танцевать ритуальные танцы, радоваться дож­дю — в этом бы и заключался смысл моей обыденной, но счастливой жизни. А когда кто-то бы умирал, всё племя сжигало бы его тело и пускало прах по воздуху, и я свято верил бы в дальнейшее продолжение этого человека и спокойно жил бы дальше, ходя на охоту и танцуя танцы. Я женился бы на худенькой негритянке из другого племени и нарожал бы кучу детей, которые так же, как я, как мои отцы, мои деды и мои прадеды, бегали бы в пальмовых ветках. А состарившись, я сидел бы на стуле, окруженный внуками, под паля­щим солнцем, рассказывая им сказки и раз­ные истории. После моей смерти тело мое сожгли бы, и прах мой был бы распущен по воздуху. Чтобы я продолжался.

Почему я не родилась чернокожим…

7. Почему я не родилась комодом? Старин­ным, древним, в который какая-нибудь моло­дая невинная девушка с тонкими, музыкаль­ными руками складывала бы одежду, пропи­танную её запахом. На мне лежали бы доро­гие украшения, и я каждый день видел бы, как моя хозяйка переодевается, закрывая ком­нату на ключ, опасаясь, что за ней кто-нибудь подглядывает, не зная, что я постоянно наблю­даю за ней.

А когда вечерами она играла бы на фортепиано, я – старый комод – наслаж­дался бы звуками, вспоминая её мать, кото­рая тоже когда-то была молодая, которая так же складывала в меня вещи и которая тоже наизусть знала Моцарта, Бетховена и Баха.

А потом, когда её отец привёл бы в ком­нату молодого человека, я попрощался бы со своей хозяйкой и запахом её юности. Может быть, меня оставили бы до следующего поко­ления, или отдали бы в комнату служанки, или выкинули бы на помойку из-за сломанного нижнего ящика. На помойке в меня бы заби­рались старые коты, или какие-нибудь без­домные в морозный день разломали бы меня на дрова и предали бы огню, согревая свои грязные, вонючие тела моим теплом.

8.Почему я родилась собой, стоящей на кладбище с ромашкой в руках?

Я выдёргиваю последний лепесток, кото­рый указывает мне на XXI-ый век, и я пони­маю, что тебя не спасти. Или только делаю вид, что понимаю. Жизнь разделилась на два этапа: один— это жизнь, наполненная тобой, а второй. Я даже не знаю, как назвать этот этап — он сейчас. И он тоже наполнен тобой. Насколько разное наполнение.

Пустоты нет. Переполненность болью. Что я чувствую сейчас? Я понимаю, что мне нужно заново учиться ходить, есть, улыбаться, говорить, учиться заново жить. Почему я не могу вызвать у себя амнезию, вырезать кусок жизни и спокойно продол­жаться? Или могу? (Единственная здравая мысль за последнее время). Задам этот воп­рос себе позже. Сейчас слишком сложно.

9.Надо идти домой.

10.Платье в грязи— земля на кладбище сырая. Я иду к выходу и встречаю первых утренних «гостей». Они смотрят на меня с жалостью и интересом, рассматривая пятна на моём платье, мои уставшие глаза, мои ноги, еле передвигающиеся в чёртовых туфлях. Мне безразлично. Я тоже иногда смотрю на них пустым взглядом, тяжело поворачивая голову в ту или иную сторону. В основном мой взгляд направлен на землю, чтобы не споткнуться и не упасть.

Кого они видят во мне? Вдову? Старую, из­мученную вдову с изношенным лицом?Кого в ней вижу я?

Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Автор:
16 марта 2016 09:11

Джесс Ван Цайл, 22-летняя девушка из Мельбурна с редкой формой глазной меланомы, перенесла хирургическую операцию, которая привела к удалению левого глаза. Девушка не отчаялась, а решила посвятить свое время тому, чтобы повышать осведомленность общества об этом заболевании. Более того, Джесс обыграла свою особенность: у нее есть небольшая коллекция повязок на глаз, среди которых есть и нарядные варианты.

Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

«Все началось для меня с маленького красного пятнышка на глазном яблоке. Постепенно оно стало увеличиваться. Именно тогда я отправилась к окулисту. Первую операцию мне сделали в 2013 году», — рассказала Джесс Daily Mail Australia. Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

В общей сложности у Джесс было шесть операций. Врачи сказали, что, если бы она в итоге не удалила глаз и веки, рак распространился бы по всему организму. В итоге эта в целом спасительная операция навсегда изменила ее жизнь. Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

«Первый месяц было довольно трудно привыкнуть ко всему этому. Но мне более-менее удалось вернуться к нормальной жизни. Я даже села за руль через три недели после операции, хотя было еще рано! Но я не хотела терять свою независимость», — рассказывает девушка. Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

Теперь девушка рассказывает всем, кому только возможно, о раке: «Моя меланома была достаточно редкой формой рака. Но если я ничего не могла с ней сделать, не значит, что другие в такой же ситуации. Люди моего возраста могут принимать превентивные меры самостоятельно». Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

В Австралии самые высокие показатели заболевания меланомой в мире: более 12000 заболеваний диагностируется в год, более 1600 людей умирает ежегодно. Меланому уже называют «австралийским национальным раком». Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

Источник:

Юная австралийка, потерявшая глаз из-за рака, носит модные повязки

комиксы, гиф анимация, видео, лучший интеллектуальный юмор.

Источник: http://www.novayagazeta.ru/society/67490.html

«Вещмешок, автомат — и в танк»
«Мы все знали, на что идем и что может быть»

Интервью с российским танкистом, который вместе со своим батальоном был командирован сражаться за Дебальцево


Фото: Елена Костюченко / «Новая»

Доржи Батомункуев, 20 лет, 5 отдельная танковая бригада (Улан-Удэ), воинская часть № 46108. Срочник, призван 25 ноября 2013 года, в июне 2014 заключил контракт на три года. Личный номер 200220, военный билет 2609999.

Лицо сожжено, обмотано бинтом, из-под бинта выступает кровь. Кисти рук тоже замотаны. Уши обгорели и съежились.

Я знаю, что его ранило в Логвиново. Логвиново — горловину Дебальцевского котла — ранним утром 9 февраля зачистила и замкнула рота спецназа ДНР (на 90% состоящая из россиян — организованных добровольцев). Котел был замкнут так быстро, что украинские военные, находившиеся в Дебальцево, не знали об этом. В последующие часы войска самопровозглашенной ДНР свободно жгли машины, выходящие из Дебальцево. Так был убит заместитель главы АТО.

Спецназ отошел, занявших позиции казаков-ополченцев накрыло украинской артиллерией. Тем временем, украинские военные начали организовывать прорыв из котла. На удержание позиций был направлен российский танковый батальон, уже несколько дней к тому моменту находящийся на территории Донецкой области.

Мы разговариваем в Донецке, в ожоговом центре при областной центральной клинической больнице.

 

 — 19 февраля я взорвался. В сумерки. 19-е число по буддистскому календарю считалось Новым годом. Так что год начался для меня тяжело. (Пытается улыбнуться, из губы быстро течет кровь). Вчера мне бинтом лицо замотали. У меня вообще лицо засушилось. Операцию пока не делают, потому что я хуже перенесу дорогу. Пальцами когда шевелю, тоже кровь течет. Я надеюсь в Россию попасть побыстрей.

— Как вас ранило?

— В танке. Танковый бой был. Я в противника танк попал, он взорвался. Попал еще под другой танк, но у него защита была, хорошо защита сработала. Он развернулся, спрятался в лесополосе. Потом мы делали откат на другое место. И он как жахнет нас.

Звук такой оглушительный — «тиннь». Я глаза открываю — у меня огонь перед глазами, очень яркий свет. Слышу: «тррц, тррц», это в заряде порох взрывается. Открываю люк, а открыть не могу. Единственное, что думаю: все, помру. Думаю: че, все, что ли? 20 лет прожил — и все? Потом сразу в голове защита. Пошевелился — двигаться могу, значит, живой. Живой — значит, надо вылазить.

Еще раз попробовал открыть люк. Открылся. Сам из танка вылез, с танка упал — и давай кувыркаться, чтоб огонь потушить. Увидел чуть-чуть снег — к снегу пополз. Кувыркаться, зарыхляться. Но как зарыхлишься? Чувствую, лицо все горит, шлемофон горит, руками шлемофон снимаю, смотрю — вместе со шлемофоном кожа с рук слезла. Потом руки затушил, давай двигать, дальше снег искать. Потом приехала БМП, водитель выбежал: «Братан, братан, иди сюда».  Смотрю, у него баллон пожарный красный. Он меня затушил, я к нему бегу. Кричит: «Ложись, ложись» — и на меня лег, еще затушил. Командир взвода пехоты вытащил промедол — точно помню, и меня сразу в БМП запихали. И мы с боем ушли оттуда. Потом перенесли на танк, на танке мы поехали до какого-то села. И там меня мужик какой-то все колол чем-то, что-то мне говорил, со мной разговаривал. Потом в Горловку въехали. Тоже все ноги кололи, в мышцы промедол, чтобы не потерял сознание. В Горловке поместили в реанимацию, насколько я помню. Потом уже рано утром меня сюда привезли, в Донецк. Очнулся я здесь от того, что хотелось кушать. Очнулся я 20-го. Ну, как могли, накормили.

 

Дорога

 — Как вы попали сюда?

— Я призывался 13-го года 25 ноября. Попал добровольно. Сюда отправляли только контрактников, а я приехал в Ростов, будучи солдатом срочной службы. Но я, будучи срочником, хорошие результаты давал — что по огневой подготовке, что по физической. Я призывался вообще с Читы, в Чите курсовку прошел, а в части Улан-Удэ решил остаться по контракту. В июне написал рапорт с просьбой. Попал во второй батальон. А второй батальон — в случае войны всегда первым эшелоном выезжает, в любой воинской части есть такое подразделение. У нас были, конечно, контрактники в батальоне, но в основном срочники. Но ближе к осени, к октябрю начали собирать из всех батальонов нашей части контрактников, чтобы создать из них один батальон. У нас не хватало в части контрактников, чтоб сделать танковый батальон, поэтому к нам еще перекинули контрактников из города Кяхта. Нас всех в кучку собрали, мы познакомились, дня четыре вместе пожили, и все, в эшелон.

У меня срочка должна была закончиться 27 ноября. А в Ростов мы приехали в октябре, у меня еще срочка шла. Так что контракт у меня начался уже здесь. Мы пятая танковая отдельная бригада.

— Вы не увольнялись?

— Нет, я не уволен.

Вы ехали на учения?

— Нам сказали, что на учения, но мы знали, куда едем. Мы все знали, куда едем. Я уже был настроен морально и психически, что придется на Украину.

Мы танки еще в Улан-Удэ закрасили. Прямо на вагонном составе. Закрашивали номера, у кого-то на танках был значок гвардии — тоже. Нашивки, шевроны — здесь снимали, когда на полигон приехали. Все снять… в целях маскировки. Паспорт в воинской части оставили, военный билет на полигоне.

А так у нас бывалые есть ребята. Кто-то уже год с лишним на контракте, кто-то уже 20 лет. Говорят: не слушайте командование, мы хохлов бомбить едем. Учения даже если проведут, потом все равно отправят хохлов бомбить.

Вообще много эшелонов ехало. Все у нас в казарме ночевали. Пред нами ребята-спецназовцы из Хабаровска были, с разных городов, чисто с востока. Один за одним, понимаете? Каждый день. Наш шел пятым, 25-го или 27 октября.

Рампа разгрузочная была в Матвеевом Кургане. Пока ехали от Улан-Удэ до Матвеева Кургана, столько городов повидали. 10 суток ехали. Чем ближе сюда, тем больше людей нас приветствовало. Руками машут, крестят нас. Мы в основном все буряты же. Крестят нас. (Смеется, кровь снова течет).

А и здесь тоже, когда ездили. Бабушки, дедушки, дети местные крестят… Бабки плачут.

— Какой полигон?

— Кузьминский. Там много таких полигонов. Палаточные городки. Одни заехали, другие уехали. Предыдущие эшелоны там встречали. Кантемировская бригада из Подмосковья была после нас. Там у них десантники и одна танковая рота несильной мощи. А вот наш танковый батальон составляет 31 танк. Можно что-то серьезное сделать.

— Можно было отказаться?

— Можно, конечно. Никто тебя не принуждал. Были и такие, кто еще в Улан-Удэ отказался, когда уже почуяли, что жареным пахнет. Один офицер отказался.

— Рапорт нужно писать?

— Я не знаю. Я же не отказался. И в Ростове были такие, кто отказался. С нашего батальона я знаю одного. Ваня Романов. Мы с ним еще по курсовке вместе в одной роте служили. Человек низких приоритетов. К нам на полигон перед Новым годом приезжал командующий восточным военным округом генерал-полковник Суровикин. Приезжал в нашу танковую роту. Всем руки пожал… Ивана с собой забрал, на родину, в Новосибирск. Что с Романовым сейчас, не знаю. Но факт в том, что можно было уехать.

— Суровикин говорил что-нибудь про Донецк, про Украину?

— Ничего не говорил. (Смеется). У нас в поезде, пока 10 дней ехали, разные слухи были. Кто-то говорил, что это просто отмазка, кто-то — нет, реально на учение. А получилось и то, и то. Один месяц подготовки прошел, второй месяц, уже третий месяц. Ну, уже, значит, точно на учения приехали! Ну, или чтобы показать, что наше подразделение на границе есть, чтобы украинцам было чуть-чуть пострашней. Просто то, что мы уже здесь — это уже психологическая атака.

Учения, как планировалось три месяца, провели. А потом… мы уже под конец учений дни считали. У нас специальные люди есть, замполиты, по работе с личным составом. Им на совещаниях доводят, они нам рассказывают. Замполит говорит: «Потерпите неделю, домой поедем». Смена наша уже приехала. Нам говорят: все, скоро платформа приедет, грузим танки, механики и водители поедут на поезде, остальные — командиры и наводчики — полетят самолетом с Ростова до Улан-Удэ. 12 часов лету — и дома.

Потом раз — сигнал дали. И все, мы выехали.

— Когда?

— Числа 8-го февраля было. Капитан нашей группы просто вышел и сказал: все, ребята, едем, готовность номер один. Готовность номер один — сидим в танке заведенном. Потом колонна выдвигается.

Быстро уезжали?

— А мы народ военный, быстро-быстро, махом все. Вещмешок, автомат — и в танк. Танк заправил, завел и поехал. Все свое ношу с собой.

Когда только выезжали с полигона, сказали: телефоны, документы — все сдать. Мы с Кузьминского выехали к границе России, встали в лесополосе. В танк я сел — еще светло было, из танка вылез — уже темно. Потом поступил сигнал. Все, нам нотаций не читали. Сказали: начинаем марш. Мы и без этого все поняли, без слов. Мне-то что, я в танк сел, да и все, главное, еду.

— Получается, никто — ни замполит, ни командиры с вами про Украину не разговаривали?

— Нет, потому что и так все понимали. Чего они будут нам кашу эту жевать. Патриотическую блевоту нам тоже никто не пихал. Мы всё знали, еще садясь в поезд же.

— Вы понимали, что пересекаете границу?

— Поняли все, что границу пересекаем. А что делать? Не остановишься же. Приказ есть. А так мы все знали, на что идем и что может быть. И тем не менее мало кто страху дал. Командование наше молодцы, делают все стабильно, четко и грамотно.

Когда вы узнали, что маршем идете на Донецк?

— Когда узнали? Когда прочитали, что Донецк. Это когда в город заезжаешь… Там еще надпись — ДНР. О, мы на Украине! Темно было, ночью ехали. Я из люка высунулся город посмотреть. Красивый город, понравился. Справа, слева — все красиво. С правой стороны смотрю — огромный собор построен. Очень красиво.

В Донецке мы в убежище заехали, припарковались. Нас повели покушать горячего в кампус, потом расположили в комнаты. Потом мы все в одной комнате легли, у одного из наших был телефон. Ну, телефоны все равно кто-то с собой взял. Нашли радио «Спутник». И как раз там была дискуссия насчет есть ли военные здесь на Украине. И все гости такие: «Нет-нет-нет». Мы ротой лежим такие: ну да. Ну а в открытую кто скажет? Наше правительство все равно понимает, что надо помогать, а если официальный ввод войск сделают, это уже Европа залупнется, НАТО. Хотя вы же понимаете, что НАТО тоже в этом участвует, конечно, оружие поставляет им.

— Вам объяснили, на сколько вы приехали?

—  Нет. Может, вообще до конца войны.

— А вы спрашивали?

— Нет. Мы понимали, что тут от нас вся война зависит. Поэтому нас и три месяца эти гоняли,  как сидоровых коз, на учениях. Могу сказать только, что подготовили действительно конкретно, и снайперов наших, и все виды войск.

 

Война

— Сколько вас зашло?

— Получается, 31 танк в батальоне. Мы заходили поротно. Десять танков в каждой роте. К каждым 10 танкам прибавлялось по три БМП, мотолыга медицинская и пять «Уралов» с боеприпасами. Вот это численный состав тактической группы ротной. Танковый батальон составляет около 120 человек — три танковые роты, взвод обеспечения, взвод связи. Плюс пехота, конечно. Примерно 300 человек нас зашло. Все с Улан-Удэ. В основном, большая часть — буряты. Местные посмотрели на нас, говорят — вы отчаянные ребята. А у нас у буддистов так заведено: мы верим Всевышнему, в три стихии и в перерождение. Если ты умрешь, обязательно снова родишься.

— Вам на месте объясняли, что вы замыкаете котел?

— Нет, ничего не объяснили. Вот позиция, вот позиция замыкания огня, туда смотрим, никого не выпускаем. Кто едет — наповал. Огонь на поражение.

— Ваши командиры с вами поехали?

— Командиры у нас все молодцы. Не было такого командира, который струсил и чего-то побоялся. Мы все были наравне. Независимо, ты полковник или рядовой. Потому что мы боремся бок о бок. Командир батальона моего... Он сейчас в Ростове, точно так же обгорел в танке, как я… мой комбат, полковник. Где-то числа 12—14-го, вот в те дни. Потому что надо было деревню освободить одну. Не помню, как называется… Деревню отбили… хорошо все…

Мы играли в карусель. Это такой тактический метод боевой стрельбы из танка. Три или четыре танка выезжают на рубеж открытия огня, стреляют, а как у них заканчиваются боеприпасы, им на замену отправляют также три или четыре танка, а те загружаются. Так и менялись.

Но комбату не повезло. При выполнении карусели, когда стреляешь с танка… Танк очень капризная машина, бывает, что выстрел затяжной. Ты вроде стрельнул, а он не стрельнул ни черта. Просто не стреляет танк, тупо не стреляет и все. Первый танк выстрелил — бах, второй, третий танк — задержка. А их долбят укропы. И все. Комбат запрыгнул в свой танк, поехал — один танк он уничтожил, второй его уничтожил.

Наводчик комбатовского танка, Чипа, он тоже обгорел. Механик… механикам вообще хорошо. Ты вообще сидишь в танке, у тебя броня вот такенная, огромная броня… ты полностью закрыт от всего. Механику выжить намного легче. В случае попадания снаряда в башню наводчик и командир обычно загораются, а механик не горит, если смышленый — в танке есть такая кнопка — аварийный поворот башни. Она в другую сторону — шух, и ты спокойно вылазиешь. Мой механик так вылез, комбатовский механик так вылез.

Смотрю на своего — он целехонек, невредим. На командира своего смотрю… Спартак — он там лежит, в коридоре. Но он не так сильно обгорел, как я. У него сразу люк открылся, а у меня был закрытый… Я наводчик. Рядовой. Танк долго горит.

— Были погибшие?

—  Нет. Есть Минаков, которому ногу оторвало в танке. По берец ногу разорвало. А на правой ноге у него пальца ноги нет, тоже разорвало. Комбата пожгло, наводчика Чупу, Спартака… Это на моей памяти.

— Вы вместе с ополченцами воевали? Общие задачи были у вас?

— Нет. Они просто... Займут один рубеж, и когда надо ехать дальше врага дожимать, ополченцы отказываются ехать. Говорят: мы туда не поедем, там опасно. А у нас приказ наступать дальше. И захочется — не прикажешь им. Ну и дальше едешь. Ну ничего, котел мы почти зажали уже.

— Котла больше нет. Все, кто был в котле, либо бежали, либо уничтожены. Дебальцево теперь ДНР.

— Хорошо. Поставленную задачу… выполнили.

Вы, получается, помогали при организации котла?

— Да, в котел всех поставили, окружили полностью и наблюдали, наблюдали. Они пытались сделать вылазки — группы пехоты, и на «Уралах», и на БМПхах, и на танках, и на чем можно. У нас приказ был стрелять на поражение сразу. Мы в них стреляли. Вот они прорываются из котла, дорогу хотят сделать, убежать хотят, а надо их к ногтю прижать.

Они ночью вылазки делают, как темнеет, сразу движуха начинается. Смотришь — и там, и там, человек в танке едет, там люди пошли, ну и огонь на поражение. Снарядов никто не жалел. Боекомплекта хватало. Основной боекомплект — в танке. 22 снаряда во вращающемся  конвейере, и внутри танка еще раскидывается 22. Итого боекомплект танка составляет 44 зарядных снаряда. И в «Уралах» второй боекомплект мы привезли. У меня танк был очень хороший. Не просто 72, а танк 72б. А бэшка исключается тем, что есть прицел 1К13, он для ночной стрельбы, ночного наблюдения, для выстрелов с управляемыми ракетами. Управляемых ракет у меня было 9. Кумулятивные, осколочные еще. Главное — мне показали, как пользоваться этим. Теперь тяжело промахнуться. Всякие блиндажи, убежища — все поражалось спокойно. Допустим, вот разведка докладывает, что за зданием скопление пехоты противника, один БМП и два «Урала»… У нас всего было два таких танка — мой и моего командира взвода. Так мы по переменке и выезжали. И всегда поражали. Такой молодец танк был, хороший танк. Сейчас сгорел.

— Было, что мирных убивали?

— Нет. С гражданскими машинами тянули до последнего. Когда уже убеждались, что укропы — били.

Но был случай, когда пикап ехал, мне говорят: «Стреляй, стреляй». «Щас, щас», — говорю. Чего мне бояться, я же в танке. До последнего смотрел в прицел. Смотрю — у мужика повязка белая, ополченец. Подумал, сейчас бы жахнул, а оказалось, убил бы своего.

И БТР еще так же ехал. Ополченцы же нам не говорят, как едут. Я нашим кричу: «Свои, свои!» Первый раз перепугался. Своего убивать.

— Так вы вообще не координировались?

— Нет. Ополченцы — они странные. Стреляют, стреляют. Потом останавливаются. Как на работу ходят. Никакой организации нет. Нету главы, боекомандования, все вразнобой.

— В каком населенном пункте это было?

— Я не знаю, что это был за населенный пункт. Все деревни одинаковые. Везде разруха, все разбомблено.

— А сколько вы деревень прошли?

— Точно не скажу. Деревни четыре. Было один раз отбитие деревни, а в остальные просто заезжали… (Молчит). Я, конечно, не горжусь этим, что сделал. Что уничтожал, убивал. Тут, конечно, гордиться нельзя. Но, с другой стороны, успокаиваюсь тем, что это все ради мира, мирных граждан, на которых смотришь — дети, старики, бабы, мужики. Я этим не горжусь, конечно. Тем, что стрелял, попадал…

(Долго молчит).

Страшно. Боишься. Подсознанием ты все рано понимаешь, что там такой же человек, как и ты, в таком же танке. Ну, или пехота, или на любой технике. Он все равно... такой же человек. Из крови и плоти. А с другой стороны, понимаешь, что это враг тебе. Убивал ни в чем невинных людей. Мирных граждан. Детей убивали. Как эта сволочь сидит, весь трясется, молится, чтобы его не убили. Начинает прощения просить. Да бог тебе судья.

Нескольких взяли. Так все жить хотят, когда уже прищучит. Такой же человек. У него мама. (Долго молчит). У каждого человека своя судьба. Может, печальная. Но никто их к этому не принуждал. Со срочниками — другое дело. 2 или 3 тысячи из 8 тысяч этих было солдат-срочников. Они по принуждению ехали. Я тоже задумался, как бы я поступил. Что бы я на месте делал пацана 18-летнего. Думаю, пришлось бы ехать. Ему приказывают. Если не убьешь, говорят, тебя убьем и семью твою убьем, если служить не будешь. Парнишка ихний рассказывал: «Ну а как же, что же делать, приходилось идти служить». Я говорю: «Были у вас такие, кто убивал мирных?» «Были», — говорит. «А ты, — говорю, — убивал?» «Да», — говорит. (Молчит). Те наемники, которые с Польши или всякие чечены, которыми движет идея чисто, которым не сидится без войны, — вот их надо уничтожать.

— Вы видели наемников из Польши?

— Нет, но нам говорили, что есть.

 

Мирные

— Общались с мирными?

 — Нет. Мирное население сами к нам подходили много. Мы старались с ними шибко не разговаривать. Командование сказало: в контакты не вступать. Когда мы были в Макеевке, они вообще нам сказали, что 70 процентов мирного населения здесь — за укропов, «так что вы будьте на чеку, ребята». В Макеевку заехали, в парке городском мы спрятались, технику укрыли, замаскировали — и буквально через час по нам начали долбить минометы. Все сразу давай окапываться, копаться, перемещения делать. Ну что, я в танк залез — мне пофиг. Танку от миномета ничего не будет. Осколки… даже так говорят — если попадет в тебя снаряд «Стрелы», который 4 метра, градовский снаряд, танку ничего не будет. Лучшее убежище, чем танк, не найти. И мы жили в танке, спали сидя. Холодно, но ничего, так и спали.

А вас не напрягло про Макеевку? Что 70 процентов местных за Украину, вдруг правда?

— Напрягло, конечно. Уже мысленно ждешь подвоха от всех. Вдруг он тебя… ну там приносили нам покушать. То чай, то что. Мы брали, но не пили. Вдруг отрава. Но как говорят: «Русских не победить. Русских можно только подкупить». (Смеется).

Не было сомнений: если правда 70 процентов, зачем приехали?

— Было. Но 70 процентов населения одного села для меня как-то несущественно. Нужно уважать выбор людей. Если Донецк хочет независимость, нужно ее дать. Здесь с медсестрами, с врачами разговаривал. Они говорят: нам бы независимость и правительство, как у вас, и Путина.

Ну вот единственно интересно: получит ДНР независимость — дай бог получит. Что они делать будут? Как в сталинской пятилетке развиваться будут что ли? Экономики нет. А если экономики нет — значит, ничего не получится.

 

Семья

—  Единственное, что Кобзона тут встретить не ожидал. (Громко смеется). Второй раз в жизни! 23 февраля он сюда в больницу приезжал. А в 2007 году ко мне в школу приезжал. У меня школа в 2006 году стала лауреатом… лучшей школой России-2006. Вторая школа поселка Могойтуй. Он пришел в больницу, я говорю: «А я с вами уже виделся, мы с вами здоровались». Он такой… глаза выпучил: «Это когда же?». «А вы ко мне в школу приезжали. Я прямо здоровался за руку. Нас всех построили, мы к вам руки тянули».

Кобзон говорит: «Ты бурят? Я на тебя смотрю, вижу очертания бурятские». Я говорю: «Да, бурят». Он говорит: «Я 14 марта в Агинское собирался». Я говорю: «Я во второй могойтуйской школе учился». Он: «О, знаю, знаю, хорошо, землякам привет от тебя передам». Я говорю: «Передавайте». Ну и все.

Ну и меня по телевизору показали. Потом этот ролик в «Ютубе» смонтировали. Сестра нашла этот ролик, матери показала. Дома видели, что я здесь, что со мной.

— Они знали, где вы?

— Да. Когда у меня отца не стало, я еще маленький был… У нас есть, как у вас попы, буддийские ламы-монахи. Когда лама отмаливал моего отца, он посмотрел на меня и сказал: жить долго будет, судьбу свою знает. Мне мама это рассказала, когда я сказал, что еду сюда на Украину. Конечно, она как любая мать попротивилась, потом общий язык с ней все-таки нашли.

Когда я с Улан-Удэ только выезжал... Мы уже заранее все… догадывались. Я матери сказал, чтобы молилась за меня, что со мной все будет хорошо. Лама же сказал, что я долго жить буду. Сказал,  не соврал же. Когда в танке горел, думал, что лама не прав был. А оно вот как получилось.

Меня как ранили, я весь обгорел, в санитарку меня положили, я весь обколотый, боли шибко не чувствую. Там мужик-ополченец. «Позвонить», — говорю. «В Россию? На, позвони». Еще парнишка какой-то сидел с медвзвода,

набрал номер моей мамы. Звоню и говорю: «С Новым годом!» В тот же день Новый год был. Она веселая, поздравляет. Говорю: «Что, как дела?» «А, — говорит, — гости пришли, ты как?» Говорю: «А со мной все нормально, обгорел в танке, сгорел немножко». У мамы как-то голос поменялся.

Я отключился. Парнишка с медвзвода тоже бурятенок, давай с ней разговаривать, успокаивал ее.

Сейчас дома уже все ролик посмотрели. Все, говорит, молимся за тебя. А что им остается делать.

Будут выплаты какие-то вашей семье?

— А вот это не знаю. У нас же в России так — как до денег доходит, никто ничего не знает. (Усмехается). Может, выплатят, а может, вообще скажут, что ты давно уволен. Не получилось бы так, что я уехал сюда, а числился там. У меня же 27 ноября срочка закончилась. Хоп, и срочка закончилась там, а я тут вообще гастролер. Так вот. Побаиваюсь.

Контракт-то у меня подписан в июне. Как курсовку прошел. Спрашивают — кто по контракту остается? Ну, я и поднял руку. Первый срок контракта — на три года. Так и подписал. Контрактная жизнь — ничего такого, делаешь, что тебе скажут выполняешь все требования командира, и все. Но я, когда летом подписывал контракт, не думал, что я на Украину поеду. (Молчит). Нет, я задумывался об этом. Но не думал. Все-таки мы от Украины очень далеко. Есть и другие округа военные, которые ближе — южный, западный, центральный. Мы никак не ожидали, что в восточный военный округ отправят. Нам потом комбат объяснил, что ему на совещании сказали: «Вы сибиряки — вы покрепче будете, вот вас и отправили».

 

Будущее

Жалеете?

— Сейчас-то что жалеть уже. Обиды никакой нет. Потому что знаю, что за правое дело боролся. Так постоянно новости смотришь про Украину — выборы, выборы, выборы, потом революция оранжевая пошла, началось Одесса, Мариуполь... Когда я еще был в Песчанке, в курсовке, в Чите, у нас была НВП, нам включили телевизор. Включили новости. И там в Одессе как раз… люди сожглись. Мы сразу все… Нам плохо стало. Из-за того, что чувство… наверное… что так нельзя. Это нечеловечно, несправедливо. А то, что меня… что по сути нельзя срочников сюда везти. Вообще нельзя было. Тем не менее, я поехал все равно. С чувством… не долга, а справедливости. Здесь я насмотрелся на то, как убивают. Бесчинствуют. Тоже чувство справедливости. Когда мы в танках едем, иногда радиоволну нашу перехватывают укропы. Я точно помню там голос мужчины: «Слушайте внимательно, московские, питерские, ростовские выродки. Мы вас всех убьем. Сначала убьем вас, ваших жен, детей, доберемся до ваших родителей. Мы фашисты. Мы не перед чем не остановимся. Будем вас убивать, как наши братья-чеченцы, отрубать вам головы. Запомните это. Отправим вас домой в цинковых гробах, по кусочкам».

У меня прадед воевал в Великой Отечественной, а его товарищ был с Украины, вот они вместе воевали. От прадеда у меня даже винтовка осталась. У нас охота разрешается. Ну я и охотился. Поэтому стрелять я с детства еще…

Как думаете дальше жить?

— Войны для меня хватило. Отслужил, за ДНР воевал. Остается мирной жизнью жить. Учиться и работать. Организм восстанавливается, борется.

Ну вот я думаю, что скорее всего в Ростове выздоровею. Поеду в Улан-Удэ как груз 300.

Единственное, где я еще хотел побыть — это на сенсейшене. Он проходит каждый год в Питере. Все одеваются по дресс-коду в белое. Приезжают лучшие диджеи. У меня сестра была...

А так по миру я поездил немало. Я был в Непале, в Тибете. В Тибете очень красиво. Город красивый, монастыри; был в Китае — в Манчжурии и в Пекине, видел все — и Запретный город, и Дворец Императора, на Великой стене стоял. Потом был в Даоляне, в Гуанчжоу, там выращивают лучший чай — пуэр. Еще я был в Индии. В Индии были учения нашего Далай-ламы. В Монголии был. На федеральной трассе есть огромная статуя Чингисхана. Поднимаешься по эскалатору — оказываешься в голове Чингисхана. Полпланеты пролетел, был на Черном море в Сочи. Купались. Но что я в Желтом море был, что в Черном, ничего красивее и лучше Байкала нет. Там дача у меня. Рыбка капризная есть, омуль, нерпа. Какое бы море ни было, Байкал все равно красивей и чистый еще.

(Молчит).

Я на наших зла не держу совсем. Потому что от этого никто не застрахован. Что будет в бою, никто не знает. Может, ты, может, тебя. Может, останешься там. Может, как я, выживешь.

— К Путину нет вопросов?

— Я против него ничего не имею. (Смеется). Очень, конечно, интересный человек. И хитрый, и «введем-не введем». «Нет тут войск», — говорит всему миру. А сам нас по-быстрому: «Давай-давай». Ну а с другой стороны — другая мысль. Если Украина вступит в Евросоюз, в ООН, ООН может развернуть тут свои ракеты, вооружение, в принципе это может. И тогда уже мы будет под прицелом. Они будут уже намного ближе к нам, уже не через океаны. Вот совсем через землю. И понимаешь, что это тоже отстой, отстойка нашего мнения, нашей позиции, чтоб нас не задело, если что. Так же, как холодная война, вспомните. Они чего-то хотели, а мы поставили на Кубе свои ракеты и эти сразу «все-все-все, ничего не хотим такого». Если подумать, сейчас Россия опасается. Насколько я читаю и историю изучал — чисто вот в последние годы начали с мнением России считаться. Раньше вот было: Советский союз  и Америка — это две геополитические мощи. Потом мы развалились. Сейчас мы вновь поднимаемся, опять начинают нас гнобить, но нас уже не развалить. Но они возьмут Донбасс, развернут,  поставят, ракеты долетят до России в случае чего.

— Вы это обсуждали с замполитом?

— Нет, это у меня на подсознательном уровне, понимаешь? Я же не дурак. А с кем-то разговариваешь, он не понимает, что я говорю. С офицерами разговаривал, они говорят — такой ход событий возможен. Мы все-таки свои права тоже отстаиваем на этой войне.

 

В пятницу вечером Доржи и еще двух раненых солдат перевезли из Донецка в окружной военный госпиталь 1602 (Ростов-на-Дону, район Военвед), где они находятся без занесения в списки приемного отделения. Никто из руководства воинской части и министерства обороны так и не связался ни с Доржи, ни с его семьей. Сегодня мама Доржи доехала до в/ч № 46108, где ей сообщили, что Доржи действительно есть в списках бойцов, отправленных из этой части в Украину, а значит, Минобороны полностью выполнит свои обязательства перед солдатом, оплатит лечение. «Они сказали, что от него не отказываются», — говорит мама. Связь Доржи с семьей удается поддерживать благодаря соседям по палате, одалживающим солдату телефон.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

*

*